• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
03:46 

Она думала, что я знаю куда мы едем, но это было не так.

Что делает фотограф в творческом кризисе? Cнимает шлюху и везет ее в лес. Подальше. Покупает пристойной выпивки и сигарет для нее. Я то не курю. Я вообще молодец, понимаете? Выписываю этот журнал о фотографии, пользуюсь специальными салфетками для протирки объектива и т.д. Но что-то не так. Что-то постоянно идет не так.
Мне уже около сорока. Или чуть больше сорока. А она мне показыват свою вагину. Она красивая, нет, не вагина, а эта девушка. Мне нравится, что ее волосы не расчесаны. Из этого мог бы получиться хороший снимок- ко мне часто приходит эта мысль.
Знаете, я за всю жизнь не сделал ни одной хорошей фотографии. Такой, что бы хотелось остановиться и действительно на нее посмотреть. Перестать листать, а просто представить себе, что же там происходило, когда фотограф нажимал кнопку затвора. Ни одной.
Я веду колонку в photographer post. Преподаю в институте курсы цифровой обработки и построение кадра. Один критик сказал про меня:" Марк Шеллинг, он настоящий профессионал. Его работы- образец того, как надо снимать". Вот, что он написал. "Надо". Знаете, я за всю жизнь не сделал ни одной хорошей фотографии. Ни одной.
Я не стирал свое пастельное белье уже несколько недель. На нем пятна от виски и следы секреции различных женщин из бара на соседней улице. Kто-то мне сказал, что если ты абсолютно забиваешь на то, чтобы бриться и для секса выбираешь дам вдвое модоже- у тебя проблемы. В моем случае это правда. Можете называть это как хотите: депрессия, кризис среднего возраста или что-то ещё...Но я то точно знаю, это чума. Это даже хуже. Это бездарность. Она не жалеет ни моих нервов, ни моего желудка. Она во всем: в моих морщинах и в моих фотографиях. Она убивает меня медленно и мучительно, заставлет кривляться в муках и орать, раздирая мерзкими звуками горло. Да, это точно хуже чумы.
Последняя неделя августа достаточно холодная. Нет, мне, конечно, плевать, но по ящику говорят, что это уже слишком. Именно поэтому я достал свою кожаную куртку, любимую кожаную куртку, и поехал. Перед тем как поехать, я достал из ящика стола недопитую бутылку виски. Перед тем как достать недопитую бутылку виски из ящика стола, я досатал пистолет. Из коробки, что под кроватью- именно то место, где прыщавый подросток хранит порнофотки своей подружки, а бездарный фотограф-неудачник оружие для особого дня. Дня, когда то, что хуже, чем чума, перестанет причинять боль. Дня, когда все уйдет в прошлое: я, мой загаженый матрас и надежды бесталанного. Спасибо всем, я ухожу! Можете не апплодировать.
Крутая тачка, радио "рок" и рыдающий ублюдок за рулем. То, как я закончил. Надо было ещё в самом начале подарить свой фотоаппарат какому-нибудь бродяге, чтоб тот смог выручить за него пальто и нормально пожрать. И правда холодно. Как только эти девки стоят тут на трассе в одиних...Блядь, смотрите только, а она в этих ботах...как их там...короче, совсем не старается понравится обжорам дальнобойщикам, да...хах! Странная, не похожа она на...
- Эй! ты чего!
- В смысле? чего тебе надо?
- Эээ...ну, я не знаю.
- Тебе что шлюха нужна?
- А ты шлюха?
- Слушай, я не знаю кто ты, но так себя называть только я могу. Ещё раз скажешь это- врежу. Ты меня понял?
- Понял.
- Ну, тогда да. Я- то, что ты ищешь. Есть закурить?
- Ты стоишь тут в одной рубашке и без сигарет. Чёкнутая что ли? Садись.
...

-Куда мы едем?
- На заправку, куплю тебе сигарет.
- Ты не куришь?
- Слушай, вот тебе куртка. Она крутая. Она твоя. Бери.
- Что? Ты со мной курткой решил расплатиться?! А ну высаживай меня живо!
- Нет, как там тебя зовут... я дам тебе денег. Просто ты без куртки, понимаешь. Холодно. По ящику говорили, что в конце недели какой-то там ветер из Небраски или Аляски...я не знаю. Короче, бери.
- А тебе она что не нужна?
- Мне она не нужна.
Мы ехали очень долго. В основном молча. Она думала, что я знаю куда мы едем, но это было не так.
- А я вообще не занимаюсь этим. Ну, ты понял, да? Я не шлюха. Точнее, я не занимаюсь этим, не трахаюсь за деньги.
- Эмм...
- Просто ты мне понравился. Ты выглядел расстроеным.
- Ясно.
- Ну, черт! Ты не очень болтлив, я заметила. Да и трахать меня, видимо, не собирался. Зачем ты меня тогда подобрал?
- Я не знаю.
- "Я не знаю". И это все?
- А ты не думала, что мы едем очень долго. И, наверное, заехали уже очень далеко. Может, я маньяк и хочу убить тебя. Ну, прострелить башку, понимаешь?
- Ты хочешь убить меня?
- Нет.
- А зачем тогда так говоришь?
- Да не хочу я тебя убить, понятно?!
- Я тебе верю.
- И все? Так просто?
- А что...ты же сказал. Я тебе верю.
- Ты точно чёкнутая.
Мы ехали очень долго. В основном молча. Она думала, что я знаю куда мы едем, но это было не так.
- Можно покурить?
- В машине нельзя. Я сейчас остановлю, только не здесь. Вон там. Давай свернем.
Да, здесь достаточно далеко от города, чтобы пахло так. Это похоже на разряженный, чистый до неприличия воздух, который доходя до легких превращается в кусочки спасительного ледокаина, замораживая на время мою тянущую боль. Из машины доносились звуки гитары, визг которой смешивался с редким поступательным воем рвущихся от августовского ветра листеьев. Но все это попадало в мои измученные уши приглушенно. Как будто между мной и этим миром образовалась воздушная пробка, заслон. Я стоял и трогал его своими ноздрями, стоял и трогал...
"Меня вставляет. И мой камень больше не тонет в воде, и голова –лопасти вертолета. Ноги, кажется, начали расти снова. Выросли на пять размеров- не влезут больше ни в одни из дырявых башмаков. Ноги выросли, ноги пошли топтать. Ноги топчут, ступни улыбаются уродливой беззубой улыбкой- мне хорошо.Мне хорошо стоять здесь, мне хорошо быть болотом, грязным, тягучем, булькающим. Я плыву и растворяюсь, плыву и растворяюсь в этом воздухе. Камень парит в замутненом пространстве. Между водой и небом, водой и небом. Парит в...
Меня ещё больше вставляет",- казалось, я на секунду забыл о той чудовищной ненависти к себе. На секунду.
Дверь машины захлопнулась, Она стояла прямо за моей спиной, держа в руках фотоаппарат. Фотоаппарат, который впитал в себя все соки моего страданья, который служил напоминанием о том, как я убог в своих попытках созидания, творения. Фотоаппарат, который я презираю за то, что он знает, кто я такой.
Все мое тело трясонуло, как будто через меня прошел разряд тока, от самой мошонки до макушки, пронзил насквозь. Стало сначало горячо, а потом резко, очень резко смертельно холодно, от этого моя кожа стала влажной, а лицо, видимо, так преобразилось, что Она осталбенела.
- Где ты это взяла?
- Валялся в бордачке. Я не знала... Что-то не так?
- Блядь. Положи на место.
- Эй! Что с тобой? Выглядишь не очень. Точнее, ещё хуже, чем минуту назад.
- Положи его...а лучше выкинь нахуй. Выкинь, я сказал!
- Нет, пока не расскажешь, в чем дело.
- Это не твое дело. Выкинь его, разбей! Ну! Что ты стоишь? Я тебе сейчас башку прострелю, если...
- Теперь я его точно не выкину.
- Сука!
Я достал из кармана пушку и начал трясущимися руками тыкать дуло ей в лицо. Тыкал его и что-то орал, а она просто стояла и смотрела на меня. Потом я обессилил.
- Ты мне сказал вообще-то, что не хочешь меня убивать. Да что с тобой, чувак?
- Я...я не знаю...
Я неуклюже опустился на дорогу, закрыл лицо руками и вдыхал поднявшуюся из-под моей задницы пыль.
- Тут просто фотографии, что не так то?
- Это мои фотографии.
- И что?
- Как тебе они?
- Ну, ниче так.
- Вот именно.
Теперь я уже лежал. Вокруг меня облако пыли. Вокруг меня лес, исчерченный дорогой. Вокруг меня все те же радиоволны, на которых мертвые рок звезды ревут в микрофон что-то о своем бессмертии. Я даже не плачу. А она насвистывает мелодию и делает вид, что не замечает, как я заинтересованно заглядываю в дуло.
- Если ты сейчас выстрелишь, то как я назад доберусь? Я не умею водить.
- Ты врешь.
- А если меня остановят? Они же узнают, что это твоя тачка, а ты лежишь за 8 миль с прострелянной башкой. Знаешь что, мне не нужны проблемы.
- Никому не нужны проблемы.
Я ещё не стреляю. Она кидает в меня фотоаппарат и говорит: "Я стерла их. Их все." Я молчу. Я жалок.
Она зажимает в зубах сигарету и тянется за прикуривателем, залезая наполовину в открытое окно машины, так что затыкает собой звуковые волны, и старая, потертая песня начинает задыхаться. Я вижу ее вагину. Я думаю: "Она красивая- нет, не вагина, а эта девушка- мне нравится, что ее волосы не расчесаны. Из этого мог бы получиться хороший снимок"- ко мне часто приходит эта мысль. Это всегда вранье. Ни одного хорошего снимка.
Я вижу как она глотает виски, морщится и вытирает рот. Протягивает мне бутылку. Мне приходится подняться, чтобы взять её.
Я почти допил, она почти докурила.
Она садится на капот, радио в машине продолжает играть, Она не смотрит на меня совсем. Молчит, потом говорит, что ей нравится эта песня и что ей плевать, что этот альбом провалился.
Я делаю снимок.
Такой, что хочется остановиться и действительно на него посмотреть. Перестать листать, а просто представить себе, что же там происходило, когда фотограф нажимал кнопку затвора.

03:47 

Беседа двух режиссеров.

- Чего только от нас ни хотят получить эти эстеты-интеллектуалы. Неблагодарные сволочи! -в сердцах выкрикнул режиссер Л.
- Я работаю уверенно, без оглядки, знаешь ли. Я дам им кино, которое они не ожидают получить. Вот увидешь Л.
Л. принялся старательно выговаривать фразу: «Он говорит, что надо брать за основу реальные характеры».
Они выпили.
- Говорит, такие, как у преступников. К примеру, Грехем и Вуд, медсестры. Они были любовницами, практиковали сексуальную асфиксию и другие игры, чтобы достигнуть лучшего оргазма. Потом Грэхэм начала говорить об убийстве, которое добавило бы новый уровень волнения в их сексуальные утехи. Вначале несколько попыток оказались неудачными, жертвы оказывали сопротивление. Однажды, Грэхэм вошла в комнату женщины, страдающей болезнью Альцгеймера. Женщина была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Её смерть казалась естественной, и вскрытие трупа никогда не проводилось. За следующие несколько месяцев умерли еще пять пациенток санатория.
Они выпили.
- Знаешь, что интересно, - продолжил Л.,- Грэхэм и Вуд выбирали жертв так, чтобы их инициалы сложились в слово УБИЙСТВО. И это правда. Это есть в википедии, если хочешь…
Они выпили
- Когда Вуд отказалась активно убивать пациентов, чтобы доказать свою любовь к Грэхэм, та перебралась в Техас с другой женщиной. Она работала там в больнице, заботящейся о младенцах.
Они выпили.
- Ещё была Ронда Мартин, которая работала официанткой и травила всех крысиным ядом направо и налево.
Они выпили.
- Знаешь, был ещё чувак по фамилии Соун. Он стрелял в прохожих из дробовика.
Они выпили.
- Что-то мне все это не нравится, - сказал М., встал из-за стола и уверенно вышел из комнаты. Пройдя по коридору метров двадцать, он свернул в комнату. Включил свет, подошел к небольшому шкафу. Достал внушительных размеров нож и прорезал им свой живот от левого бока до правого.

03:47 

нет названия

Глава I "Пока, Элис!"

Знаете, это было что-то вроде дома отдыха или санатория. То есть никто не называл это лечебницей, тем более уж не говорил "для душевнобольных". Потому что иначе все окружающие начинали чувствовать себя неудобно. Как будто кто-то пролил даме на платье пунш.
- Так вот, как и сказал мой муж, это чудесное место, - продолжила Марта со спокойствием вареного осьминога,- чистый воздух, ухоженый газон и, кроме того, чай...какой же вкусный там чай! Уверена, ей это понравится.
Марта сдержанно улыбнулась и провела рукой по нитке жемчуга на груди, провисшая кожа которой пряталась под многочисленными оборками. Её помада не отпечатается на чашке. Ни один волосок в её прическе не выбъется из воскового локона. И снисходительная улыбка никогда не сойдет с её лица, потому что так принято.
- О, как прекрасно, что вы подыскали ей такое место! Думаю, Элис будет вам очень благодарна. Мы все надеемся, её дела пойдут на лад и через пару месяцев она уже вернется домой праздновать совершеннолетие.
"Да" "Да" "Да"- послышалось со всех сторон гостинной. Это значило, что прием был устроен не зря и что соседи не осуждают их выбор. Выбор несчастных родителей.
В этом месяце они посадили ещё пионов в своем саду, купили новых салфеток, расшитых оленями, ещё раз расчесали всю коллекцю фарфоровых кукол, аккуратно усаженных на камин и сыграли в гольф с мистером и миссис Перкинс. Все эти занятия они, конечно, распланировали заранее. Что уж они точно не планировали, так это что их дочь свихнется.
Нет, конечно, это случилось не сразу. Такое обычно происходит постепенно, день за днем, день за днем. Сначала она перестала ходить с ними на эти чудесные приемы, что устраивают соседи на своем заднем дворе. Она не просто говорила, что сожалеет, что захворала и не сможет попасть в гости к замечательным Миллерам, нет! Она говорила, что ей "осточертели" разговоры о чашечках Глосберри и прочей "никчемной ерунде". Она говорила, что не понимает, почему никто не замечает, что их город населяют призраки в нежно-сиреневых шляпках, что все они мертвы и их кровь холодна как и их взгляды; они так долго не позволяли себе испытывать настоящие чувства, что теперь и впрямь совсем разучились. Родители, конечно, решили, что это все вина магнитных бурь и такого сложного английского климата, и купили ей витаминов. Комплекс витаминов, конечно же.
Но дурное настроение все не пропадало. И даже с наступлением тепла Элис не вышла на улицу. Она все сидела в своей комнате, неприлично насвистывая какие-то мелодии и лепила птичек из старых жвачек. Одна лимонная птичка, одна вишневая, две со вкусом дыни и пять мятных. Потом ещё и ещё. Птички уже заняли весь подоконник и переднюю спинку кровати, когда Марта и Герри решили поговорить с дочерью.
- Элис, мы обеспокоены твоим самочувствием. Ты совсем бледненькая и так мало ешь! Помнишь Донну и Питера? У их сына однажды тоже совершенно пропал аппетит, и они отвезли его к морю. Это сильно помогло Полу. Знаешь, может тебе стоит отдохнуть?
- Отдохнуть от чего?
- Элис, - вступился за жену встревоженный Герри, - соседи уже поговаривают, что с тобой что-то не в порядке, раз ты не появлявилась даже на ежегодном чаепитии в честь ***!
- Так скажите же им, что со мной все хорошо. А не пришла я потому, что мне просто-напросто плевать и на соседей, и на ***.
- Что?
- Ах! Как?!
- И не надо тревожно хвататься за сердце, ну, что вы! Ведь оно у вас ни в коем случае не остановится, вы же уже давно мертвы, вам нечего боятся, уверяю.
- Да как Вы смеете, юная леди! Мы заслуживаем уважения!
- Да, несомненно. Я как ваша любезная дочь просто обязана оковать себя правилами поведения в обществе. Правило первое: лицемерь всегда, как только представилась такая возможность; правило второе: чувствуй и мысли ровно как весь остальной Лондон, а лучше- не чувствуй и не мысли вообще; правило третье...
- Не сметь! Ты превратилась в несносное дитя!
- Нет, дорогие мои родители, я просто каждое утро открываю глаза и вижу, как мир проваливается внутрь себя, и его засыпают собственные зубы, которыми он старательно разжевывает кувыркающуюся в пустоте чужих глаз суету. Горизонты давно сузились до стрижки и пары неинтересных сплетен. Ах, как же это жалко. Все это. Ваши жизни.
- У тебя бред? Может, это жар? Дай-ка мне свой лоб!
- Нет, я не больна. Напротив: меня окружают инвалиды. У кого-то нет ноги или руки, но это все глупости: самое страшное, что у многих нет кожи- они не могут почувствовать прикосновение; нет глаз- они не могут увидеть, как каблуки каждый день купаются в лужах; нет ушей- не услышать тогда, как не произносятся некоторые очень интересные слова; нет носа, а люди без носа вообще уродливы до безобразия. Вот мои родители- два стальных бруска, гладких и блестящих, но совершенно не любопытных.
- Ты называешь нас стальными брусками? Да как ты смеешь!
- Нет, вы не поняли... Точнее да, называю, но я про другое...
"Наказана!" "Наказана!" - срывая голоски, выпалили "бруски". Вместе, строго. Как и полагается в таких случаях.
Птичек становилось все больше, они уже облепили все зеркало и стали появляться прямо на обоях.
Четверг в этом доме не особенно любили. По четвергам у Герри на работе проходит еженедельное собрание, где люди, уставшие от каждодневного ношения галстуков, должны были с энтузиазмом поведать всем о том, как продвигается тот важный проект, который важнее других важных проектов. А потом все забирали с парковки свои заскучавшии темно-синии фольтсвагены и ехали в дома с занавесками ручной работы. Там то и дожидались пятницы, долгожданной пятницы. Обычно, Герри, сороколетный джентельмен, раньше ожидаемого начавший лысеть, по приезде домой ужинал со своей милой женой и милейшей дочерью. Но последние три недели все было не совсем так. А точнее, совсем не так. Он приезжал домой, парковал автомобиль, входил, клал ключи рядом со статуэткой уточки, которых обожает его Марта, и нырял в подушки платоядного дивана, пока заботливая жёнушка раскладывает идеально-белые салфетки на стол, попутно выслушивая скучные рассказы мужа и переодически заинтересованно охая. И все в этом доме старались без особой нужды не упомянать имя Элис. "Элис"- теперь это звучало как-то пугающе, как-то тревожно. Это имя всегда сопровождалось не самыми хорошими новостями: Элис свернула головы коллекции фарфоровых кукол в доме, Элис разукрасила входную дверь под рот осьминога, который в щупальцах сжимал обмякшие тела приезжих цирковых артистов и парикмахера из "Претти энд Чет", который теперь отказывается стричь всю их семью, Элис закидала ябоками детский сад- и это только на этой недели. Вчера Элис перевела все часы в доме, чем абсолютно сбила с толку Марту: "Я отругала ее, но она лишь пропела, что хотела сделать семичасовое возвращение Герри с работы сюрпризом". Элис всегда имела при себе пару "оправданий". Куклы,например, подговаривали Марту надевать безжизненно гладкое лицо вместо своего настоящего; те яблоки были особенно вкусны и она хотела ими поделиться с детьми, а осьминог- это просто весело. Всего лишь шалости, но они ставили их семью в неудобное положение. О них уже начали поговаривать за спиной, а это не слабый удар. Не так давно от Смитов, что живут прямо через живую ограду слева, всем стало известно, как Элис кричит каждое утро сразу после пробуждения. Резрезая коридоры, сквозняком тянется вопль, ударяясь о каждый угол и при этом неминуемо сбиваясь. Крик комкается, сворачивается как прокисшее молоко, глушится о стены и снова переходит в режущее конечности лезвие, которое уже порядком надоело всем, кому приходилось каждое утро быть его свидетелем. Крик продожается так долго, пока девочка совсем не выдохнется или не сорвет голос. Это правда. Просто Элис так начинает свой день, а уже после чистит зубы и заправляет кровать. На вопросы перепуганных родителей она отвечает так: "Все очень просто, дорогие мои родители: я сильно пугаюсь, когда возврещаюсь из сна в эту кровать, потому что здесь я разучиваюсь летать и даже изображать голосом перья канарейки! Как будто всё неправда здесь".
В этот четверг Элис опять не спустилась к ужину.
- Герри, а что я должна была говорить? Что наша дочь ведет себя не так, как нормальные дети? Ох, это все так страшно, так страшно...Я сказала им, что у Элис хроническая утренняя судорога икроножной мышцы. Уж не знаю, бывают ли хронические утренние судороги, но что мне ещё оставалось делать!
Два трясущихся тельца сидели за столом и резали свои стейки.
- Нам надо что-то с этим делать, я не выдержу, если новости об Элис просочаться в кабинет к Патрику. Как представлю, как он протягивает мне кексы с шоколадной крошкой, ухмыляется и говорит: "Мне очень жаль, что ваша дочь тронулась. Желаю скорейшего выздоровления"- прям аж дрожь берет!
Два трясущихся тельца закончили резать свои стейки и вышли из-за стола. Посидев пару часов перед телевизором и договорившись на выходных сходить в гости к Андерсенам поиграть в бридж, Марта и Герри отправились спать, чтобы хорошенько отдохнуть перед пятницей, долгожданной пятницей.
Когда ночь растеклась по углам дома на Брайтон-стрит, Герри услышал, как кто-то шарится в гостинной.
- Марта, проснись, кажется в нашей гостинной кто-то есть! Может, это вор? Надо вызвать полицию!
- Может, это Элис захотела пить и спустилась. Пойди посмотри.
Герри зачем-то по привычке надел халат поверх пижамы, взял железный кубок с надписью "яхтклуб "Севен" и, держа его как пистолет в сериалах про детективов, неуклюже прокрался вниз по лестнице. В гостиной ходила, точнее будто парила, Элис. Она очень плавными движениями раскидывала вокруг себя большие клоки ваты, поднимая руки и постоянно заглядываясь на них так, как будто это были не руки вовсе.
- Элис, что ты делаешь?
- Раз, два, три, четыре, пять - стану с небом я играть; Пять, четыре, три, два, раз- туда взлететь придет мой час.
На следующее утро врач, который выглядел точь-в-точь как шахматный король, сидя в своем белом кабинете на белом кресле в столь же белом халате, выписывал Элис путевку куда-то вроде дома отдыха или санатория. То есть никто не называл это лечебницей, тем более уж не говорил "для душевнобольных". Потому что иначе все окружающие начинали чувствовать себя неудобно. Как будто кто-то пролил даме на платье пунш.



Глава II посвященная ногам Элис

«Интересно, как следовало бы себя вести рыбе, проплывающей вдоль шахматной доски?»- этим вопросом задалась Элис, потому что больничный пол выложен черно-белым кафелем, холодным- это она знала точно, так как шла босиком: ее туфли крадут уже не первый раз. Медсестры говорят, надо внимательнее приглядывать за своими ногами. Наверное, это правда. «Еще не известно, куда они меня приведут». Медсестры похожи на призраков. Они повсюду и они всегда в белых одеждах. Когда они появляются, то время как бы замирает, потому что все остальные перестают делать то, что делали, крепко прижимают подбородок к себе и начинают медленно втягивать носом воздух. Тут так принято.
«Рыба, рыба, рыба»…
«Я была бы не очень хорошей рыбой - мое лицо не достаточно гладкое»- думала Элис, худая высокая девушка с сильно выделяющимися глазами, которые были заметно велики ей.
Она остановилась и наклонила голову. «Я знаю одну преинтереснейшую историю о рыбе. У рыб, по обыкновению нет имен, поэтому пусть и история останется без названия»- решила Элис. Она наклонила голову ещё сильнее и начала очень старательно выговаривать каждое слово, воображая себя диктором или конферансье. Да, лучше конферансье! «Мой учитель сольфеджио, прекрасный, надо сказать, усач, всегда казался мне загадочным господином. Он никогда не болтал попусту и даже пополну редко открывал рот, но однажды мне удалось вытащить из него откровение. Прямо из самого нутра он поведал о том, как одним неприметным днем ему довелось чистить живую рыбу. Он делал это ножом. Не слишком острым, надо заметить, потому что её светящиеся серебром чешуйки отделялись рваными кусками, и, с каждым движением его руки, рыбье тельце все больше походило на разбитое, запачканное кровью зеркало. Зеркало, пульсирующие остатками жизни. Рыба не моргала и не открывала рта, а лишь изо всех сил била хвостом. Отчаянно барабанила по стальной кухонной мойке. Мой учитель сольфеджио признался, что музыки прекрасней никогда не слышал в своей жизни».
Элис ещё с минуту постояла молча, а потом продолжила свое плавное движение вдоль шахматной доски.
Больничный коридор с потолками трехметровой высоты был к тому же и на столько длинным, что, казалось, сужался к концу до крохотного прямоугольника. Вокруг было множество запертых дверей, которые страшно интересовали Элис. Ей очень хотелось заглянуть внутрь хотя бы на секундочку! Обычно, они хранили непостижимое молчание, тогда Элис представляла за этими дверьми переливающиеся красками сады, исчерченные хаотичными траекториями полетов чудных бабочек размером, наверное, с кулак циркового силача. Она прислоняла ухо к замочной скважине, стараясь услышать шелест крыльев этих созданий, но тщетно. Из некоторых дверей доносились глубокие голоса, они плакали или смеялись, кричали или шептали, но всегда делали это так старательно, что Элис, конечно же понимала – там идет спектакль и без приглашения ворваться было бы не очень вежливо. Но одна дверь была особенной, с большим засовом как в старых благородных домах. Она интересовала Элис сильнее всего не только поэтому: с обратной её стороны все время, пока тикают часы, скребли когтями. Тик, так... тик, так…ссссзззззшшшщ… ссссзззззшшшщ… тик, так… Будто бы там заперли птиц, и теперь они рвутся наружу, царапая деревянную преграду день за днем и бесполезно вытачивая бороздки раз за разом все глубже, порой останавливаются, чтобы клювом вырвать крохотные щепки, оставшиеся под кожей тонких птичьих лапок, а потом вновь хлопают крыльями, поднимаются над полом и вонзаются в дверь. «А если жвательные птицы, которых я держала у себя в комнате, ожили, и мои родители, не любящие ничего по-настоящему живого, сочли их сумасшедшими и отправили вслед за мной в цитадель? И теперь мои птички томятся по соседству. Ах, верные мои друзья, как мне вас жаль!» - вздыхала Элис и продолжала плыть по коридору сквозь тени призраков в белых халатах, напевая мелодию, спелетную из перьев и волос.
Шестеренки часов продолжали свое движение, раскладывая безумство обитателей клиники по полкам времени. Полдень громогласным раскатом пронесся по всем этажам цитадели- время подойти к стойке номер один и встать в очередь к подносу, на котором в строгом порядке покоились разного рода таблеточки и прочая радость обитателей. Маленькие бледно-розовые на фарфоровых блюдечках, чуть побольше- белые объемные, сиропы разного цвета и запаха в крохотных стеклянных бутылочках и, наконец, два шприца с тонкими длинными иглами на марлевой салфетке- один для миссис Герцзен и один запасной для неё же. Чудный натюрморт.
«Те, кто уже принял свою порцию, может отправляться на прогулку. Чарли, выйди из очереди, не мешай проводить процедуру! Тебе уже хватит, Чарли, иди гулять, а не то- три дня в ремнях. Ты же этого не хочешь, правда? Вот и славно. Сорок минут, как обычно, и сразу ко мне отметиться. Не заходите далеко, не теряйтесь, не опаздывайте, если не хотите заработать штрафные баллы. Давайте быстрее, быстрее, не задерживайте процедуру!»
Одна маленькая бледно-розовая и бутылочка с мутно-голубым сиропом. Через высокие резные двери цитадели прямиком в мир катастрофически ярких солнечных лучей. Ещё секунда и Элис оказалась снаружи.
Здесь время измерялось не скрежетом часовых шестеренок, а неспешной походкой облаков вдоль чего-то неизмеримо большого и чаще всего светлого. «Красивое-красивое. Здравствуйте, небо» - тихонько сказла Элис и спустилась по ступенькам на прогулочную аллею.
Невообразимо зеленый газон рос в невообразимо благополучном месте- иначе рассудить было нельзя. Все пространство здесь занимал оркестр самодельного счастья, который мало чем смахивал на проявление искренней радости. Скорее наоборот: он своей приторной сладостью оттенял всеобщую скорбь, отчего она становилась ещё более липкой и тягучей и походила на отравленную конфету.
Идеальный фонтан с идеальными рыбками и идеальными бликами на воде, яркие, огромные, вопящие от своей жизнерадостности флюгеры, цветочные клумбы в избытке- все, чтобы дать понять, что это не место для человеческих страданий. Дирижировал этим оркестром, конечно, мим. Он жонглировал, строил воображаемые стены, рушил их и опять жонглировал. Всегда. На его лице нарисована улыбка, и, если ты пациент, ты должен подыграть ей. Надеть себе на лицо. Иначе в большой книге напротив твоей фамилии начнут появляться штрафные баллы. Один, два, три, четыре, пять- тебе дают большую белую таблетку; шесть, семь- переводят на четвертый этаж; восемь, девять, десять, одинадцать- назначают «особые процедуры». После таких перестаешь задумываться, что там у тебя на уме.
Парк пестрил улыбками. Все это делали - натягивали уголки рта как можно сильнее. Главное – продержаться все время, отведенное на прогулку. Можно ослаблять оскал, но никто не рисковал. Все краснели, пыхтели сквозь зубы, но изливались радостью на близлежащие клумбы. Те, кто уже когда-то попадались на тоске, предпочитали заливаться громким хохотом, поэтому каждодневно в эти часы с третьей, четвертой, шестой и восьмой лавки доносились раскаты сдавленного и перекрученного на манер каната смеха.
Элис шла вдоль светлой аллеи.
- Здравствуйте, мистер Харрельсон
- Что слова? Пожми мне руку, детка, если правда рада меня видеть!
- Конечно, мистер Харрельсон,- учтиво протянула руку Элис, - как ваши дела?
- О, как хорошо, что ты спросила. Как раз сегодня утром я услышал по радио три преинтереснейшие новости. Я расчесывал бороду, когда диктор обмолвился о происшествии на стадионе в Ирландии, том самом, который два года назад построили прямо на вершине горы Карантуилл. Как известно, его края держаться без всяких опор, навесу на высоте больше тысячи метров.
- Кому это известно? Мне, вот например, не известно.
- Это тебе не известно потому, что ты глупа! А я, между делом сознаюсь, его сам проэктировал.
- Неужели?
- Ничего удивительного. Я вообще многое спроэктировал. На моем счету даже нос королевы! Да-да. Той самой королевы, - добавил он, понизив тон голоса, от чего их беседа стала походить на неловкий заговор, - так вот, на этом стадионе вчера проходила игра, и один из игроков прямо во время пенальти начал на скорость отращивать ноги. Говорят, это он специально. Забитые уже после этого инцидента голы объявили протест. И голодовку.
- По мне, так голодовка - это совершенно не разумно. Но я в такие дела не лезу. Какая новость вторая?
- Мне надоело с тобой разговаривать.
- Это ещё почему?
- Ты трусиха.
- Ах, какая плохая новость для меня! Я не верю.
- Придется поверить! А то чем же ещё заниматься целый день, если не верить во всякую чушь?
- Ну, тогда я буду верить только в ту чушь, которая мне нравится.
Мистер Харрельсон прокашлялся и с прищуром посмотрел на Элис. Она сделала реверанс и собралась было уйти, когда он схватил её за запястье и начал петь:
"Колышется, колышется надо мною небо.
И под ногами палуба ходит ходуном.
Кто соли не попробовал, кто качки не изведал,
Не может называться настоящим моряком".
Элис заметила, как его сухие морщины у глаз прижались друг к другу.
- Однажды, я спроектировал подводную лодку. Это было не так уж и просто, надо сказать, но я справился отлично. Она вышла хорошей. Такой хорошей, что даже, когда ее проглотил гигантский кальмар, она, сверившись со спутником и картами пищеварительной системы, прорвала ему брюхо и, вырвавшись в открытый океан, спасла всю нашу команду. С тобой что-нибудь подобное случалось?
- Нет, - честно призналась Элис.
- А со мной - постоянно.
Элис шла вдоль светлой аллеи. Маленькие камушки впивались ей в пятки и путались меж пальцев. Один такой залетел ей прямо по затылку. Она обернулась и увидела, как бледная девочка с длинными косами, в которые были вплетены цветы больничных клумб, кидала в нее траву и щебень. Это была Лиа Кингсли, пироманка. "Я знаю, где твоя обувь, а ты нет"- тихо произнесла Лиа. "Я видела их на дереве" - она заглядывала прямо внутрь зрачков и глубже, всаживала свои глаза-иглы прямо внутрь головы, что незамедлительно вызвало у Элис мигрень. "В дубовой роще за домиком санитаров" "Прямо на дереве - снова и снова повторяла она, - висят как сдутый шар".
Элис поспешила в дубовую рощу, ей надо было успеть до конца прогулки.
- Спасибо!
- Передай привет совам. Если, конечно, сможешь договориться, что бы они не заклевали тебя досмерти.
- Да, да!
Элис очень спешила, а как всегда бывает, когда куда-то спешишь, тебя перехватывает самая назойливая и дотошная дама. Такая, как Дороти Мид.
Дороти Мид было около сорока пяти лет, восемь из которых она прожила на территории больницы. Эта постоялица знала все и про всех и охотно делилась своими знаниями с другими, даже не очень этого желающими.
До того как её забрали врачи, она жила одна в своем домике на Эмбер стрит и славилась тем, что очень любит кошек. И шляпки. Кошки и шляпки - это единственное, что ее интересовало, но интересовало настолько сильно, что она просто не могла не объединить два этих прекрасных увлечения. Однажды, она пригласила к себе в гости на чай соседку, и, когда их беседа стала все более походить на дружескую, Дороти решила продемонстрировать свою коллекцию шляпок, которые украсила по своему вкусу отрезанными головами кошек. Тут то соседка и узнала, куда исчезла их любимица Мисси и пушистая Глори из дома напротив, что не могло не вызвать у впечатлительной леди "легкого ужаса". Уже через 25 минут к дому Дороти подъехала машина полиции. А ещё через час тридцать мисс Мид направили в психиатрическую лечебницу.
- Дороти, простите, я очень спешу!
- Милая Элис, я скоро умру, неужели ты не найдешь немного времени поболтать со мной о том о сем?
- Почему это вы умрете?
- У меня рак.
- Как? Опять?
- На этот раз все точно, я тебя уверяю. Сегодня утром я чувствовала себя такой уставшей, будто во мне развивается опухоль железистой структуры. Понимаешь?
- Не совсем, если честно. Простите, я действительно очень спешу. Мне надо найти свои...
- Глупая, глупая девочка. Какая может быть спешка! Если сильно торопиться, попадешь не вовремя и не туда.
- А мне как раз не туда и надо.
Элис торопилась на встречу с совами и башмаками. Что могло быть важнее?
Дубовая роща всегда молчала и состояла из, собственно, дубов, дубовых теней, всклокоченной травы и небольших солнечных торнадо. Если ты вдруг забрел в нее, то будь готов к откровению, потому что оставшись наедине со своими беспорядочными всплесками тактильного восторга или ещё какими необузданными ощущениями, ты обязательно растеряешь всякую гравитацию.
Элис глубоко вдыхала. Совы, наверное, наблюдали за ней, спрятавшись в ветках. Одним глазом, осторожно. А может, и олени. Она по-прежнему стояла и глубоко вдыхала.
- Раз, два, три, четыре, пять. Я иду искать.
- Они воон на той ветке, видишь?
- Ой, здравствуйте, спасибо, - Элис была приятно удивлена, что все оказалось так просто.
- О, не стоит благодарности. Это ведь все-таки я все и подстроила.
- Что подстроила? - наклонив голову, осторожно поинтересовалась она.
- Нашу встречу, конечно, -потрогала лоб и посмотрела на ладонь. По ней стекали тонкие струйки ярко-красного цвета, такие же текли по лицу вниз, все больше приближаясь к носу; на брови была заметна запекшаяся кровь, явно вырвавшаяся из рассечения на лбу.
- Не больно?
- Чуть-чуть. Ты думаешь, кто их туда забросил? Ты думаешь, это я?
- Я не знаю. А кто вы?
- Самое интересное, Элис! Начинается самое интересное! - вытерла кровь уже с подбородка, выпрямилась, - я К., автор рассказа о тебе. Я не уверена, начала ли ты понимать, но я давала тебе подсказки. Ты главная героиня моего рассказа, - она учтиво протянула руку и подождала так несколько секунд, пока не убедилась, что Элис не ответит рукопожатием.
- Это ерунда, но могло бы быть чем-то интересным.
- Ты просто пока не осознала. Осмотрись, ты на страницах, видишь?
- Нет, -решительно ответила Элис.
- Я просто написал тебя. Только не спрашивай меня, о чем твоя история, ладно?

Глава III История о человеке, который дружил с муравьями


5.30 утра. Мужчина стоит в тесной кухне, склонившись над липким столом и пытается выбрать понравившийся окурок в пепельнице. Всюду сильно пахнет сигаретами.
Он подкуривает и достает стопку с письмами от Элис.
Они начали приходить ему около пяти недель назад. Сейчас он просматривает их в строгом порядке.
"Здравсвуйте, дорогой мистер Мерфи. Как проходят ваши уроки сальфеджио? Я интересуюсь не только из вежливости. Мне их очень не хватает здесь.
Я начала вам писать не просто так, вы должны быть свидетелем всего того, что происходит со мной. Потому что вы тоже персонаж рассказа, я должна сообщить об этом в срочном порядке. Вам покажется это неправдой, но вскоре вы убедитесь в том, что я вас ни за что бы не обманула.
Я буду писать о себе, это важно. Все запоминайте.
До свидания".
Он потер глаза и прокашлялся. На бледном лице светились кратеры вокруг глазных яблок. Уже три недели не давала покоя сухость в горле, что совсем изводило его. Мужчина крепко затянулся и сразу же перегнулся пополам, сломанный кашлем. Затянулся ещё. Отпустило. Он поднял голову вверх, где на тонком проводе висела засмоленная лампа, свет которой походил на изливание коричнево-оранджегого зарева. Мистер Мерфи оставался так стоять какое-то время.
Следующее письмо пришло через две с половиной недели.
"В моем рассказе перепутались все запятые и двоеточия. Простите, что пришлось втянуть вас в это. Мое лицо облито печатными буквами, мое лицо отделено и свободно. Оно сидит на ветке. Рядом с ним все маленькое и тонкое. Это «все» играет музыку. А лицо мое поет. Отделенное и свободное. Мистер Мерфи, вам придется узнать, что нас рождает: шрифт и пальцы, дальше ничего. Никакого земного шара. Вы поймете, я расскажу. Вот ваша история, Мистер Мерфи:
История о человеке, который дружил с муровьями.
Он поил их молоком, он заботился об их душах. Они узнавали его голос, принимали его слова за свои мысли. Они много думали и в этом становились безграничны. Они росли, превращаясь в поток. Вчера они стали калейдоскопом внутри твоего зрачка, расширяя его и искажая восприятие размягченного мира.
И только ты ляжешь на мокрую кислую вату своего матраса, я попрошу украсть тебя.
Они украдут. Тебе самому понравится.
Они будут нести тебя на своих маленьких липких спинах, ты не сможешь пошевилиться. Ты будешь жмуриться, отказываться верить. А потом поймешь. Поймешь, что ты всего лишь в рассказе, поймешь, что все вокруг-внутри лишь бесконечные фракталы. Тогда ты перестанешь состоять из них, фракталов. Ты вообще перестанешь состоять. Потом в горле станет очень сухо и все мышцы начнет ломить тупая боль, не обращай на это внимания. Продолжай поить муравьев молоком и заботиться об их душах".
Он стоял на холодном кафеле и думал о том, что это все же лучше, чем лежать на холодном кафеле. Запустил руку в пепельницу в поисках чего-то сохранившегося в большей степени. Нашел один, почти до конца докуренный, но мистер Мерфи знал, что в таких табаку ещё на пару вдохов хватает. Он положил себе в рот испачканый фильтр и подкурил, опалив усы. Два неполных вдоха и почувствовался резкий запах горелой ваты. Мистер Мерфи вынимает изо рта сигаретный окурок вместе с верхнем слоем сухой кожи губ. Начинает кровоточить, на кончике языка появляется металлический привкус.
Следующее письмо пришло, когда мистера Мерфи перестало заботить, заперты ли двери в его квартиру и когда он последний раз разговаривал с кем-либо.
"Опять вы спите на столе и укрываетесь листьями. Я бы попросила вас использовать одеяло, потому что мокрые осенние приносят не слишком много радости избитому телу. Я знаю, что мне бесполезно просить вас хоть раз написать ответ или навестить меня, но это не сделает вас дальше, я же знаю".
Следущее письмо пришло в день, когда мистер Мерфи стал прикладывать мокрое полотенце к своим синякам. Синяки тем временем меняли цвета, переливаясь энергией взорвавшихся капилляров от бордового к сиренево-синему и бледно-желтому. Они были похожи на газовые скопления в космосе и метагалактики, являясь при этом не более чем порождением автора текста.
"Я утопала в воде, я опускадась туда полностью, вместе с носом и ртом, поэтому не было никаких шансов. Смотрела сны. Потом медсестра сказала, что сделает все сама. Она обтирала мое тело пористой губкой, окунала её в теплую воду, а потом выжимала. Смотрела сны опять".
"Они сказали, что в четверг могу вернуться. Уроки сальфеджио ещё проводятся?".
"Я позвала гостей. Люблю принимать гостей, угощать их и неловко молчать. Встать, полить цветок и снова сесть рядом вместе с неловким молчаньем. Потом поцеловать гостей и лечь с ними на пол, представляя, что мы смотрим интересное кино. В этот раз ко мне приехал Жираф со своим другом (тоже Жирафом). Два жирафа и я, мы, как и полагается, пили чай с фарфором и молчаньем. Жирафы порой фыркали и глотали ещё горячего. Потом мы фантазировали о страхе, о крике, о несмелом побеге на юг. Они побили мне все чашки своими твердыми копытами, мне пришлось выкинуть скатерть во вьедливых осколках. Один Жираф положил горшок с цветком в окно так, чтобы горшок летел вниз все 13 этажей, улыбаясь, а потом сломался. Мы предположили, что ошибочно было рассуждать о том, что горшки с цветами не летают и не могут этого делать.
"Все могут",- сказал Жираф.
Гости разошлись, а я легла спать".
Последнее письмо пришло сегодня, семнадцатого октября. Мистер Мерфи знал его содержание, но все же открыл и, потерев с силой глаза, изнывающие от усталости и впадающие все глубже в свои кратеры, прочел:
"Вы бы лучше поспали. Ваши сны уже написаны. Не расстраивайте автора".

03:51 

там это

ошибки я допускала. потом исправлю

птица пошла

главная